Форум ОХОТА и РЫБАЛКА

Да моя заслуга невелика , Михаил печатается в Охота и рыбалка 21век, но там рассказы жестка редактируются, чем Михаил крайне недоволен - рассказы меняют свою суть, вот я и выкладываю оригиналы

СЕРАЯ КУРОПАТКА



Поздняя осень. Ноябрь. Мы переходим из отъёма в отъём. И по краям курских дубнячков, в кустах тёрна, надеемся ещё раз увидеть работу собак по вальдшнепу. Как забирает эта птица! Глаза снова и снова хотят видеть белый мрамор наших пойнтеров через голубое марево мокрых веток тёрна с редкой монетой медного листа. Впереди развалился широченный лог с входящими в него рукавами пологих балок. По дну ручей образовал болото, лентой уходящее пока видит глаз. Всё это жёлтое, соломенное, окружено изумрудом озимых. Последнее, что напоминает о лете.
Ветер на нас. На границе оврага и озимых Дон заволновался. Работа следовая, суетная - скучная. Стойка. Смотрит на лог. Поспешаем. Опередившая нас молодая сука Вадима стала, но тут же сунулась в куст пижмы. И звук - как будто кто приблизил и сразу удалил тусуемую колоду новых карт или пролистал том, быстро и нервно ища нужную страницу. Быстрое и упругое «листание» крыльев этих птиц бередит душу охотника. Даже когда поднимается одна птица, звук густой и не теряющий своего бодрящего свойства. Приятный и волнующий! Взлёт каждой птицы в памяти охотника на своём месте: нежный вспорх с причитанием - перепела, бекаса - с причмоком вытаскивания сапога из засосавшей его грязи, всплеск-подъём с последним ударом крыла об воду - кряквы… И конечно, шумный лепет новых карточных колод-крыльев этой чудесной птицы! Стая серых куропаток ушла метров за триста и затерялась в умбрах овражистых наших мест. Всё. Это начало охоты, правильной, моей охоты…
Вся птица спелая, через два-три подъёма она разобьётся по всей этой долине, и искать её по одиночке будет крайне интересно. Двадцать пять голов уже взрослых птиц с выработанной тактикой затаивания. Они все могли сесть в одном месте. Могли разбиться на мелкие группы и рассыпаться по болоту внизу дола, выбрав места самые недоступные. А может, перевалив через горизонт, резко повернули и оказались опять на закрайках озими, в местах чистых и открытых. После каждого подъёма птица может оказаться в местах самых разных. Одно дело - найти стаю, другое - разбив её двумя-тремя подъёмами, продолжать охоту. Серая куропатка - это всегда пробный оселок для подружейных собак.
Спускаемся в дол. Ксола, собака товарища - дочка моего Дона - молодая, лёгкая, как пёрышко, ревнивица, напирает, когда работает в паре с отцом, пытается всё взять сама. Сделав стойку, может двинутся к птицам. Я жестами ставлю Вадиму на вид: «Следи за собакой. Наказывай в момент схода со стойки. Стурить куропаток не позволю! Лучше возьми на корду». Птица дорогая. Охота ансамблевая. Я беспокоюсь за эту приму.
Дон пролетел овраг, выскочил на другую сторону, поднял нос в небо и уже осторожно, будто боясь наколоть ногу, пошёл к кусту шиповника. Это они! И место - на перепутье. Знаковое для них. Уверен, они не первый раз сюда слетали. Есть этакие перевалочные базы и понятие «птичий консерватизм». Своего рода места сбора. Эта привычка осталась у стаи, когда птицы ещё были молодыми. Собиралась стая легче. После опасности все безошибочно летели к этим кустам, где находили своих соплеменников, под беспокойное чвирканье старых.

Ксола подбежала к Дону и, зачарованная, стала, как может стоять собака только по куропатке. Самозабвенно! Стая здесь. Я показываю Вадиму: подвяжи собаку! Щелчок карабина корды. Поднимается стая. Я криком кладу Дона, чтобы он не смущал молодую. Четыре птицы лежат на дне оврага. Ни одного выстрела в никуда. Поднялось пятнадцать. Птиц пять у нас под ногами - я знаю это точно. Спускаюсь. И они, из под самых моих ног, вертолётами, шумно уходят в небо. Успеваю выбить еще одну куропатку, увидеть краем глаза, что Дон и Ксола лежат и, оглянувшись, пытаюсь заметить места посадки птиц. Всё! Охота состоялась. Общее благоденствие. Все наши действия были чёткими и совместными. Я не стал рисковать, набрасывая Дона на всех затаившихся птиц. Проиграв в зрелищности, мы дали великолепный урок Ксоле. «Чего же боле, господа?».
Но весь интерес только начался – стая разбита. Ведь последние птицы поднимались по одной. Их преследуют, и они будут забиваться в самые крепкие места, тем больше, если это одиночные птицы. Поднять таких птиц можно только после стойки. Если собаки посредственные, эту стаю нам не увидать. И не проверить в этих условиях Дона и его дочку – непростительно! Это должностное преступление! На это у нас никто и никогда не пойдёт! Одно дело вальдшнеп, находивший с утра по терновым краям, другое дело - необозримый лог, в который неизвестно где рассыпался десяток бегущих, если надо таящихся, куропаток. Мало того, прима Ксола – сегодня её первый выход на курских подмостках и очень сложная новая партия. По перепелу, вальдшнепу она уже давала фору Дону. Чутьё и поставленный челнок, вместе – это аргумент! Но сегодня расчёт на Дона. У него, скажем мягко, «широкий поиск». В своём кругу мы зовём Дона «дальнобойщик». Уходит далеко, особенно в угодьях бедных. Сколько нервов это стоит, когда нужна работа деликатная! Но в этом случае Дон – то, что надо! Опыт и самостоятельность. Оставить стаю за спиной? С ним? Вряд ли. Видимость прекрасная! Я вижу Дона иногда в километре от меня! Забыть, сколько птиц ушло и вновь не вкусить куриный аромат – это не про мою собаку! Ксола ищет правильно. На ровных места – челнок. Дон проходит серединой склонов, выходит на посадку, при этом заглядывает в самые удобные для остановки птиц куртинки дурнишника, лопуха. Всегда я с интересом наблюдаю за этим, казалось бы, броуновским движением. Дон озадачен, он разгадывает этот ребус из кустов, балок, впадин, считывая при этом все запахи. Я люблю и прощаю его отрешенность за уверенность – он их найдёт.
В самом дальнем закоулке овражка Дон скрылся с глаз и не вышел. Не увидев его ещё минуту, я крикнул Вадиму: «Нашёл! Подводи свою!». Мы подходим к кромке оврага. За ней – величественная картина: Дон, с высоко поднятой головой, инородный в своей недвижимости, среди кланяющихся трав. Он нашёл, дождался, не стронувшись, не шелохнувшись… Сколько бы не шли к нему - всегда бережёт птицу! (А если и взлетит какая – всё от нервов и у них, дорогой и уважаемый читатель мой).
Стреляет Вадим. Я слежу за Ксолой – стоит, как вкопанная! Ягдташ Вадима принял в своё лоно двух птиц. Я успокаиваю, оглаживая молодую. Приходит в ум собачка!!
А Дон молотит и молотит! Сколько ж в тебе здоровья, мальчик мой! Исчез. Минут пять мы рыскали глазами по холмам. Он на стойке, знаю. Знаю, что не уйдёт и не сойдёт. Душа не на месте. Птица под ним. Он сделал свою работу. Увидел белую точку, не в балках, где он мелькнул крайний раз, а на поле, на зеленях. Как он вышел на них? Как он оказался там? И всё же нашёл! Непонятно. Мистерия. Птицы были далеко за ветром. Есть у собак особая одарённость, у кого по бекасу, по вальдшнепу, по коростелю… Дон обладает «зубом», особенным зубом на куропаток.
Вадим – давний товарищ мой, спутник странствий дальних, ученик одарённый и одаренный моим, алиментным щенком – ломит во весь дух с уже подвязанной Ксолой. Подвязал, управился. Молодец! Выскочили в поле. Уже возле Дона. Ксола секундирует недвижимо, даже не мечтая сойти! Вадим посылает. Вскидывается. Выстрел. Собаки лежат! Чинно и спокойно. Ай, как хорошо! И тут мой саврас делает петельку по полю и на всех парах мимо Вадима, Ксолы, по прямой – ко мне. Всё это время он знал, где я. Опять мистика. Минут через пять его морда с куропаткой высунулась на моей стороне лога. Он знает – я такие слова выдумаю, для его уха приятственные, сожму его щёки и поцелую в чёрный, как сапог пятак… Подходя, Вадим уже застанет нас в вихре какой-нибудь охотничьей кукарачи. Она посвящена Ксоле – сегодня родился благонравный степенный пойнтер!

Под одинокой грушей пьём чай – место уже наших сборов. Ворошу оперенье птиц. Они похожи на русских матрёшек – всё у них литое. Но расписаны они в каком-то восточном колорите: основной фон верха – серо-голубой, на белом животе лежит подкова цвета конского каштана, абрикосовое горло, огненно-рыжее подхвостье. Ещё немного, и эта птица будет просто неприлично ярко одета для наших «левитанистых» серых мест. Ладная птица, аккуратная. И если засунуть нос в оперение, пахнет курицей. Милейшая птица! Всё-таки наша.

Серая куропатка – один из символов аристократической европейской охоты. Ни одна из охотничьих кухонь мира не обходится без неё. Я думаю, если бы собрать гору из куропаток, которых съели все Людовики, Ричарды, Медичи и их свиты… Будьте уверены –шляпа будет на затылке. Ни один мало-мальски известный охотничий натюрморт не обходился без серой куропатки. Мало, кто из великих авторов состоялся без этой натурщицы. Картины Фейта, Снейдерса, Рубенса, сотен других мастеров, всегда были рады принять в пространство своих шедевров серую куропатку. И будет рядом с ней фазан, павлин – она не уйдёт на второй план, своей охотничьей статью заявит о себе и вызовет интерес даже у неохотника.
Живой человек поймёт, что это – диковинно скроенное создание творца.

Мой глухарь

«НИЧТО В ОБИТЕЛИ МОЕЙ НЕ КАНУЛО В ЛЕТА» Февраль на исходе, но зима не отпускает. Помучить надо ей уставшую от холодов, наскучавшуюся по лёгким и ярким одеждам землю. Напоследочек – злясь, выказывает себя утренним постылым морозом, откладывает зима праздник. Но ожидание грядущей радости имеет свою цену. Лучшие мечты, грёзы томят охотника, именно в конце февраля, волнуют как юношу перед свиданьем. У кого, как не у него, возникнет образ первого пролеска, мать-и-мачехи, стайки красных клопов-солдатиков на прогретой замшелости забора. Кто, как не он, вспомнит как тепло руке лежать на муравейнике и как она шибанёт муравьиным духом- только поднеси ладонь к лицу. Вереницы картин, дорогих с детства, явятся нашему брату со всей осязаемостью. У меня начал «ходить» мой глухарь. И чтобы я не делал, куда бы не шёл, тот глухарь с семидесятых возникает в апрельском утреннем тумане - терпком от лопнувшей в нём осиновой почки. Он плывёт, замирает, снова плывёт по громадной, одиноко уцелевшей пластине снега, на поляне. С опущенным балахоном крыльев, не меняя настороженно гордый постав шеи. Щёлкает. Щелчок густой – звук, как с колодца. Редко щелкает, осторожничает, и никак нельзя показать ему это, уронить позу. Он один. Скорее молодой. Так и остался на месте начала игрищ- не уследил что свадьба ушла на мох. Стесняясь своей страсти, но не роняя её, исполняет свой долг. Часовой любви. Какой трогательный, этот мой глухарь, ещё не знающий всей своей песни.

Как сложилась твоя жизнь, глухарь? Много воды утекло в речке Локне после той нашей встречи. Не попал ли ты в лапы филина – я спугивал их весной возле твоих токов. А может, зимой под шум ветра напал на тебя куний кот, и ты спросонок так и не успел сбить его щетиной лапника. Твои тока далеко от человека и вряд ли под твою, уже полную песню, тот шёл к тебе - слишком в потаённых местах живёшь ты, глухарь. Может, и дожил ты до старости, добрал мощи, опыта, каждую весну отвоёвывая подруг. Не твою ли драку я слушал, глухарь, за ширмой молодых сосен уже через год? Тяжесть подъёма ваших тел, шумное буцанье зобов. Не ты ли тогда прижал соперника к земле и тот только изредка мог бить крылом? Тогда, глухарь, нас разделяли только те жиденькие сосенки. Если б ты видел, как вытянув шеи, беспрерывно квохча, выкатились, не чуя ног, по моховым кочкам, на мою сторону две тревожные копылухи. Где осталась куриная собирательская натура этих рыжих изящных созданий? Как они любили тебя, глухарь! И ты любил их. Твоя грудь отливала сталью, ты знал все места поединков и, начиная ещё по метелям, и до самого тепла твой льющийся скрежет был первой утренней хвалой весне, он волнами приходил ко мне, часто ещё ночью, ещё при всех звёздах… Плакал я, глухарь, - так была вновь полна чаша…

Коломыченко М. А.

2010

Вот вроде один из нас, а как пишет?
Как замечает то на что не обращаем внимания...

В этом соль его рассказов, он видит по другому

НОРНАЯ ОХОТА

Нельзя, не положено находиться собаке в церкви. Я уже не помню, кто мне об этом сказал. И как-то зацепило Я начал перебирать заповеди, какие помнились: «не создай кумира», «не молись идолу»? Подумалось: наверное, поэтому. В большей степени мы очеловечиваем собаку, наделяем её умом, душой, какими-то высшими качествами. Насколько сложно нам бывает понять её разум, когда она чувствует хозяина, только сошедшего с троллейбуса и идущего к своему многоквартирному панельному дому. И нет разницы – будь это благородная борзая аристократических кровей, той-терьер, дворняга. Каждая из них – мир. Слишком растворяется иногда человек в нём. Может, поэтому? Скорее, поэтому. Дела духовные, человеческие нельзя мешать с непознанными, вне всякого сомнения, существующими, связями, человека и животного?

Есть определенные законы появления новых пород собак в разных местах. В столицах, в провинциях эти законы тоже разнятся. Бум норной охоты на юге России пришелся на начало восьмидесятых. В семидесятых об этой охоте знали по книгам. Достать щенка гладкого или жёсткого фокса было крайне трудно. На выставках были одни гончие. Немного лаек. Но тут сработал очень четкий коммерческий механизм. Выделанная шкурка лисы стоила 120-150 рублей. Мех зверя был в ходу. За двух добытых лисиц мы могли позволить себе съездить в Азербайджан, в Карелию, в Архангельскую губернию – это решало все финансовые вопросы для наших экспедиций. И забурлили ринги – таксы, фоксы, вельши, ягды. Заголосили выставки. Да, это был Ренессанс! Ренессанс, расцвет охоты на лису с норными собаками. Появились искусственные норы. Сонм людей разных, зачастую просто толпящихся, возле коммерческого интереса. И появлялись в области профессиональные промысловые охотники, экипированные на все случаи жизни. На вокзалах возле поездов угадывались их силуэты с исполинскими баулами. Заглянув в их чело, диву можно было даться. В их чреве – всего было – от капкана до каких-то сантехнических тросов. Я уж не говорю о каких-то специальных, сделанных на заводе по заказу, сверхлёгких лопатах. Собаку, а то и две, охотник тоже нёс в этом рюкзаке, сохраняя её силы. Я несколько с сарказмом относился к этой военной фортификации, и всё же некоторые из них брали до 50-60 лисиц в сезон. У одного моего знакомого военного, уже в отставке, была карта области на полстены с отмеченными на ней норами, барсучьими городками – вот это был подход!– и наклоняться над ней было непозволительной бестактностью. Количество добытого зверя лисиц особо не рекламировалось. Шкурки добытых лисиц положено было сдавать, и кое-что действительно сдавалось.

У меня была эстонская гончая. Тоже редчайшая по тем временам порода для области. Казалось бы, маленькая компактная гончая решала все проблемы для городского охотника. Но не тут-то было! Коммерческий рычаг и тут сработал, только как-то «обухом»: Долохов – заводчик – начал подмешивать к своим эстонкам рябых. Селекционер!!! Узнал я об этом аж на киевской выставке, много позже. И вместо компактной эстонки у меня получилась узурпировано мощная, рослая, абсолютно пегая сука в кобелиных ладах. И пришлось поменять её на первую свою норную собаку. Дед Кадыков по своим старым связям через лётчиков-однокашников послевоенных выпусков привёз из Литвы первых достойных – породных, с документами – двух сук. До них на ринге был один ягд – крипторг. И Сергеич, кинолог, ставил его на стол и рисовал нам картины чешских, немецких охот. Что там говорить! Ягд был вожделенным для каждого охотника! Я помню, как сейчас, эту собаку. Это был малюсенький заквадраченный кобелёк. Глазу зацепиться не за что. Что он был за полевик? Одному хозяину было известно. Мне же достался гладкий кобелёк от кадыковской суки великолепных линий, с прекрасной сбалансированной психикой. Это потом уже начали выращивать «чертей»! А это была собака которыми действительно пользовались и пользуются егеря на Неметчине. Домашнюю дрессуру он прошёл, как все мои собаки, полностью: «Рядом!», «Лежать!», «Ко мне!», подача с воды – всё, как «Отче наш». Детям – первый друг! Любимец двора. Даже в период течек чтил дом, с глаз не сходил. Не бедокур, игруля, весельчак! Пришёлся кобелёк ко двору! С марта по ноябрь – подача всей битой птицы, добор зайца, гуся… Экстерьер – «отлично». По лисице – второй диплом, работал аккуратно. Шил я его раз. Одарённая охотничья собака! Вечная тема. Камень преткновения. Мечта –обрести её и… не потерять. По-разному ложится карта. Бывает, появится у молодого охотника такой бриллиант, и охотится малый, и цены-то ему не знает, и думает, что так и положено. Сравнивать ему не с чем… Повезло человеку и, дай ему Бог ещё и детям показать охоту с этой собакой. Да, знаете, други мои, не часто так выходит.

И кто терял, знает, как сиротеет охота, на разное время превращая хозяина той драгоценной собаки просто в человека с ружьём. Ушла охота, красота, весь смысл! Ах, если бы он знал! Как тяжко оказаться одному, обводя окрест, и не услыхать, не увидать, как по закраичку мелькнёт его любимец, его главный устроитель охот, устроитель праздника души его…

И вспомнился один декабрьский день с восьмидесятых… Зима долго не начиналась. До Нового года оставалось дней двадцать, а снег ни разу не лёг на землю. Неделю моросил дождь. Сыро, мокро, холодно… Погода для норной охоты – чудо! Редко я мог усидеть дома, когда за шиворот лисицы сыпал дождь. Охотник, уже видевший, как с лёгким шумком явится рыжая, вновь и вновь желал повторения, всегда внезапного, неожиданного возникновения этого исконного охотничьего зверя. Подходил к окну, волновался, прикидывал – управится ли он доскочить до своей заветной «трёхходовочки», уже истоптанной, вычищенной зверем. И тропиночки к ней примяты, и чесночный дух стоит. Всё примечено, и всё тревожит, не даёт покоя. Еще мокрый снег лепить начал! Лиса в норе! А тут работа навалилась! Мука для охотника! И опять в глазах легко утекающая огненная лента зверя – по любым буеракам, как легко, как быстро съедающая время у стрелка! И какое это удовольствие – остановить её, рачито отпустив заранее, зная, где ударить, свернуть и красным цветком уложить на угрюмый мокрый склон моей лесостепи.

Каждая нора имеет свою историю охот, свою индивидуальность, свой характер. Буерачные наши места добавляют столько красок в это. В каких только местах лиса не выдумывает делать норы: на взлобке оврага, на склоне, почти на самом дне. Сам овраг может быть настолько узким и глубоким, что походит на каньон, или же это пологая складка земли, приметная только с 20 шагов. Нора может появиться за один месяц на ровном пшеничном, кукурузном поле. Она может быть в лесу между корней дуба. Может быть на закрайках леса, в подросте, или в непролазных дебрях терновника, всегда окаймляющих наши лесные околоточки. В конце концов, лиса может занять нору барсука, поселиться в трубах разных назначений. Сотни оттенков добавляет это в охоту на красного зверя. Лесостепь с её рельефом – дивная палитра для смешивания этих красок. Сколько разочарований рушится на охотника, если не продумал, не рассчитал, не подошёл творчески к Её Преподобию – Норе… И тут только опыт, дни, когда сгребалась с головы шапка и ударялась сгоряча об землю по причине, что рыжая предприняла такой ход, который и предполагать-то до охоты было невозможно. Разные это случаи: или она выскакивала из отнорка, на который охотник и глазом не вёл, настолько он был убог и невзрачен, завален снегом, закрыт травой. Или она, перевалив первый бруствер, резко поворачивая вбок, уходила, только изредка показывая кромку спины. И корит себя, и горюет охотник. Не единожды назовёт себя отъявленным чудаком – встань чуть выше,– и лиса была б твоя! Ничем не застило бы её! Или подшумел. Того хуже – показал себя зверю – и тот опять ушёл в нору, а нора та, как у чёрта хата – на половину холма – жди охотник! И всё одно к одному – вечереет, мороз, ветер. Молит норник – только б собака вышла. Благо им двоим, если уже в полной темноте будут брести они к станции, по дну оврага прячась от леденящего ветра, проклиная всё на свете. А придут домой, отлежатся и ждут выходного как манны небесной.

Да разве ж могли мы с ним усидеть в тот день, не проверив мою заветную, когда цинковый подоконник начал звенеть от капель дождя еще в 6 утра?! Вот только недобрый дёрнул меня тогда зайти, попутно, к одной, почти забытой одноходовке, времени казалось – вагон. Нора была – ничего доброго о ней не скажешь… Выход был еле заметен в бурой, почти чёрной траве. Лиса была там – Цыган сразу пошёл. Как сейчас помню, полез боком. Только боком и мог пролезть. Нора меловая. Я ещё помню, что за ним посыпался мел, вкрапленный в зыбкий грунт, он даже бусами висел на корешках растений. Как-то нехорошо мне стало от этих меловых манист. Ёкнуло сердечко… Уже через полчаса моя спина и всё остальное смотрели в небо, голова, как понимает Читатель, была засунута в нору. Я слышал звуки. Подземный лай где-то метра через два от входа, норники знают, полностью деформируется, превращается то в постукивание, то в кряхтение… И не каждый имеет талант слышать его, если собака далеко. Сколько раз я видел былинную сцену – Литвинова с прижатым к земле ухом, рассказывающего молодому, как работает его собака. Тот кивал, при этом не слышал ни единого звука, и на вопрос: «Ты слышишь?», глуповато извиняясь глазами, мотал головой. Мало того, Литвин до секунды знал, когда лиса пойдёт, поднимая руку вверх, заставляя слышать нас свои сердца.

Недоброе нависло над нами. Взяться за стенки этой зыбкой норы было нельзя – они дышали. Ударом руки можно было обвалить её свод… Это волновало. Тут могло быть горе. Цыган так и не вышел.

Была уже ночь, когда я бежал, оставив возле входа в нору бушлат. Даже если бы у меня была лопата, копать поздно, нужно ждать утра. Последняя электричка ушла. Я коротким путём, по полям и долам, добирался до конечной остановки троллейбуса.

Тот, кто с опупка был со мной, кого любили дети, кто пробирался к нам в ноги под одеяло почти каждый вечер и для приличия рычал, когда его шевелили ногой, боясь попасть на свой коврик, сейчас находился под толщей холма… В 2 часа ночи из дома я уже звонил Вадиму. Кому ещё, как не товарищу по норной охоте, мог я позвонить тогда? И он, голубиная душа, уже утром стоял со мной, ожидая первого автобуса на Ельниково. Только б не завалило, думал я, только б он был живой! Подлетели к норе в 7. Никого. Тишина, как с могилы. «Всё едино – я обязательно тебя выкопаю, Цыган!».

Нора- стала врагом. Такого грунта я редко видел – как в масло, лопаты входили в тот зыбкий мел. Взяв выше входа метр и начав капать первый шурф, мы тут же обвалили нору. Это была истошная работа. Опустились ниже пола, пробили лопатой ход, еле понятный – везде одна плотность. Тишина. Лопата не достаёт. Рискую – засовываюсь сам в эту зыбкость. Вадим начал второй шурф – выше. Соединились с первым. Место есть, копали вдвоём. До сей поры, этот меловой карьерчик, виден за два километра. Время не за нас. В три дошли до уровня пола. Вадим аккуратно прослеживает нору. Внедряемся в овраг – ещё 3 куба на гора. Пошёл мокрый снег. И кряхтели два человека в этом неуютстве, молча прислушивались.

И сказал уже в сумерках Вадим: «Слышу»,– и не поверил я, глядел ему в глаза, вопрошая, и он снова сказал: «Слышу».

Я расширил ход, скосив потолок, сунулся опять, «рискуя (да простит меня Читатель за расхожесть!) быть погребённым». И я услышал – был это не собачий лай, скорее отчаянный кашель… Пробив лопатой сколько можно, я увидел голову какого то опоссума – серая с белыми ресницами, она пыталась вытащить за собой тело. Кто это? Как сейчас помню, я даже подался назад. Лисий дух заполнил яму. «Цыган!»– крикнул Вадим, а я ещё присматривался к существу на дне несостоявшейся могилы. Первое, что я почувствовал – это страх в нём. Оцепенение, оно ещё было с ним, всё это он вытащил с того липкого мелового обвала. Он тихо стоял, опустив уши, горестно смотря на меня. Родной ты мой, что ж ты пережил за эти сутки! Приняв его, протерев мокрой травой, мы окончательно убедились: никакого сомнения – это моя собака. Массаж травами, наши причитания, бодрое похлопывание по его плечам, может, даже что-то из Есенина: «Не горюй! Всё пройдёт, как с белых яблонь дым!» – это мы тоже торочили ему в уши. И помогло! Сказалось! Сначала на мышцах хвоста. Он неуверенно, но через минуту уже обстоятельно, наяривал им, ни на шаг не отходя от меня, смотрел тревожно мне в глаза.

И поволоклись мы втроём домой – Вадим, Цыган и я. Как мы были похожи тогда! Как три куска серой глины – два побольше с лопатами, кусок поменьше – не обременённый ничем, кроме разве мыслей о своём втором рождении. Сегодня те, кто с лопатами, сделали всё, что б оно состоялось. Не знаю я до сих пор, кого мы тогда спасали – Цыгана или себя? А на счёт церкви – что-то тот человек не понял. Католики на День Благодарения сидят со своими собаками на одних и тех же лавках под сводами своих же храмов. И будь то борзая, той-терьер, мой Цыган,– нет отличий. СОБАКА – МИР.

Коломыченко М.А. 2010

Весна священная.

Спал, чувствуя время. Мысль о том, что меня ждёт, сразу и легко сбросила остатки сна. Всё было под рукой ещё с вечера. Одеваясь, поправляя сбрую уже возле костра, я смотрел на звёзды и вдыхал весну. После холодов, мартовской промозглости с тревожным шумом качающихся берёз, с постылым хрупом ночных заморозков – пошло тепло. То настоящее тепло – после него нет возврата. Колесо года двинулось и покатило. Сейчас ночь и всё замерло, тихо, но каким звонким и лучезарным был день. Весна. Весна священная. Солнце за день высушило и до прищура засветило всё – радостно и беспокойно. Жалко каждую минуту. И это беспокойство во всём и у всего – у почек осины, в день вылупившихся, у белой ветреницы, заполнившей собой все закутки, у вальдшнепов, звучащих уже в утренних сумерках. На фоне не перестающего тетеревиного гуля. Жизнь во всём – в придорожных лужах, отороченных купами мясистой калюжницы, в полётах первых лимонниц, в выползших и впитывающих в себя тепло гадюках на сухих, как порох, кротовинах. Всё вопрошает – достоин ли? Смогу? Успею ли? Всё успокоится чуть позже. И уже под покровом листвы всё потечёт по руслам жизни. Но сейчас в начале – неизвестно, тревожно. Весна. Весна священная. Услышал вальдшнепа. Не может быть! Ночь. Но он прошёл прямо надо мной, монотонно повторяя свою весеннюю песню. Я улыбнулся: «Эко тебя, милый, разбирает?! И тебе не спится. И тебе тревожно не успеть».
И мне тревожно. Седая моя голова, но так и не принёс я ни одного глухаря с весеннего токовища. Не складывалось. Уходила охота. Никак не давалась. Отпуск попадал …на осень. Весной попасть в мои родные севера редко удавалось, а если и удавалось, то погода такие фортеля выкидывала, так ощетинивалась в эту короткую неделю! Как по злому року после отлыжки налетал ветер, возвращая снег, промозглость марта с шумом, треском, падением сучьев, , неуютством бивачной жизни. Мы перебирались к теплу, поближе к кухне нашего псковского ангела-хранителя тётки Вали с её кашами, ушицами, пирогами, да русской печью. И делали ставку на тетеревиные токаю.Спасал в те весны меня тетеревиный ток.!! Вот этим чёртушкам любую погоду дай -всё нипочём. Петушиная натура их- тут проявляла себя в полной мере и во всей красе. В любую мряку на моей благословенной Пузанихе знал я- будет охота! И если под утро засыплет снегом- хорошо! Встань, отряхнись и будь уверен! Внезапно и радостно в нужную минуту как кто то откроет сифон паровой машины - шипанёт тетерев токовик и загулькатит Пузаниха, такой концерт развернётся! Час назад и не думал ты и не гадал. Такую свадьбу закрутят эти синие с белым подбоем, с бровями-ягодами красавцы – будь уверен! Да так, что и ружьё забудешь. Сам себе говоришь: да погоди, погоди! Вот сейчас ещё чуток посмотрю. Сколько раз - поиграют-поиграют, глазом не успеешь моргнуть, а они уже утекли метров за шестьдесят. И тут уж молишь. чтобы вернулись на свой точёк, избитое местечко с палым пером. Да! Хоть камни с неба, а тетерев играть будет - как на работу выйдет -хоть часы сверяй

В семидесятых тетерева было много везде- на полях возле сёл, по дороге на мох в мелком березняке. На самом мху - на клюкве- я видел стаи птиц до пятидесяти голов. И с непривычки, как человеку степному, виделись они мне как стаи лысух. И помню, как ошарашено я глядел в свои девятнадцать лет, как эти «лысухи» рассаживались на мелкие берёзы, с шумом крыльев пытаясь загнуть их вершинки.
. Долгие лета я ходил и не ведал, что от моей осенней охоты и глухариные тока рядышком. Перейди по камушкам через Локню-речку и увидишь, пройдя через молодое краснолесье, как раскинулся-разлёгся великий мох. Не чета моему осеннему, где еще юношей добыл я свою первую тетёру и рябчика. Знал я его, как родной был тот мошок! Думал: и нет в мире лучше того мохового болотца. Вокруг него был ручей ольховый - без сапог не сунешься. Но не подлый ручей- дно твёрдое, кореньями сцепленное. Пройдя по колено, я выходил на простор, пахнущий гоноболью, молодой сосной. Это запах сидит во мне и будет со мной до смертного часа. Запах здоровья, свободы, счастья! Сколько ко ж тот мох дал нам охоты!! Знала наша хозяйка пошли на мох –топи печь, доставай чугунки

Томлёного всю ночь в русской печи тетерева не всяк удостаивался , а кто едал тот не забудет - предостойнейшая пища.
А вот глухарь висел в наших сенцах редко. В разных местах были мы за день: и на мху и возле реки, но нашей стороне был чёрный лес. И кто б нам подсказал, что на мельнице перейди реку и попади в сосновые бора. Там его вотчина. Но шли годы, и нам хватало наших разведанных мест.Появилиссь сеттера пойнтера-помимо тетерева стал доступен осенний вальдшнеп
И тут как будто Господь оставил нам на сладкое! Как в старину говорили «на послевкусие». Подарочек драгоценный-нежданный - встречу с Кудрявцевым- Местным ,с молодых лет исходившим округу как следует- Славка был племянником нашей хозяйки всем хорош не жалован он был ей за одно- бабник ,ходок ,многоженец. Мы на это сразу закрыли глаза.Он то и разрушил миф, что глухаря мало.
Удивился, что, блуждая столько лет по его родине, мы так и не увидели знатного ,для него события –глухариного тока .Была осень. И Славка горестно повторял: Эх, кабы весна! Эх, кабы весна! Переживал Мы внимали, а он рассказывал рассказывап… про свою весну.
Желательно дождаться дней уже тёплых, когда в обеденный час уже хочется походить в одной рубахе. Знают охотнички, как в эти дни начинают играть вальдшнеп, селезень, которого во всех лужах понатыкано. Тетерева в деревне слыхать. Вот дни, когда надо во весь дух ломить на глухариный ток. И не на один день, а харчей брать на неделю. Никогда жалеть не будешь. Пожить неделю весной в лесу… святое Да и тут проруха может случиться. Главная опасность такой погоды ,если ток в чернолесье – вся птичья мелочь уже на местах!. Дрозды обсиделись распарованы, к вечеру -«на себе рубахи рвут». Не отстают ни зяблики, ни синицы. Звенит чёрный лес. Хороши эти песни, да только если ты не на глухарином току, да если глухарь зачал ещё по темноте. Чуть припозднился, то будешь, растопырив уши, ходить в этом утреннем перезвоне, как перед праздником, среди колоколов, на заутренней, пока на подслушанном с вечера месте с шумом, грохотом поднимется твой вожделенный с пепельным горлом. И только мелькнёт, уже разогнавшись через зелёную тюль черёмухи…. .
И на моём веку так было, на десне в переторгах - поздно запел глухарь. Лес уже весь сиял и звенел. Поздно я услышал, и он не подпустил. Сорвался и подался на мох.
И подумалось: какая ветреная, невозможно капризная эта охота. Злился я: да что же это такое?! Да почему?! Да где же она классика? Да что я, юродивый какой-то?! Да это же невозможно- столько факторов должно сойтись! Погода без ветра. Отсутствие дроздов и всякой другой мелкой порхающей и поющей твари, от прущих гормонов становящихся просто лешими дудками. Обижала охота – всё делали, что нужно - и на подслух шли, и шум садящихся слышали. А к утру ветер поднимется, берёзы заходят своими стволами, да так что ветки трещат. Всё пропадом Холодно в палатке- не угреешься. Одна думка: хоть бы не задождило.
Не шла охота. При этом мы лишали себя тетеревиного тока - далеко Пузаниха. И тяги вальдшнепа миновали нас-не хотелось шуметь возле токов. Вот так и просидишь дня три. Нет охоты!!

Раздосадуешься да и махнёшь опять на тетеревиные игрища, а вечером на тягу. Хорошо! А душа саднит: голова твоя седая, а не одного глухаря под его весеннюю песню ты не принёс с токовища. А что осенних брал – не идёт в счёт. Не приобщился, не познал, не вкусил, не посвящён.


От Скандинавии до Охотского моря- как люб охотнику глухарь. Весь!!! От орлиной головы, с его мощным, восковым клювом в метах сосновой смолы. Чёрной, как смоль, шеи, будто присыпанной пеплом костра, бронзовой груди, похожей больше на дорогой доспех. Чёрной бородой, спиной цвета лесных бочагов, настоянных на янтаре осенней листвы, до хвоста, из восемнадцати мечей-пластин. и упругих маховых – ножей – разновеликих и самой тонкой работы Такому крылу подвластно согнуть любую ветвь, прорезав любую чащу, вырвать хозяина и понести его над вершинами самых высоких елей над вершинами самых высоких сопок.. Не надо большого воображения -крыло глухаря напомнит вам о рыцарских турнирах, о японских мечах, о холодном оружии самых изысканных форм. И есть разница- взять глухаря осенью в чупыге облетевшей малины на закрайках гари или взять «весной священной» на току охотой правильной, зная место, сходив вечером на подслух, а утром, услышав песню, молясь и напряжённо контролируя каждое движение и звук, слушая своё сердце в ушах, заставить себя начать ход, и с каждым прыжком всё больше и больше трепетать, боясь подшуметь, боясь что очередь свистящих, звенящих звуков превратится в редкий тревожный -щелчок, молить, чтобы песня не замерла и полилась вновь., А потом под эти звуки, под шум собственного сердца высмотреть этот древний рубленный силуэт! . Этот силуэт был знаком героям эпохи Рюриков, Владимира-Мономаха, картин Васнецова, Буриана. Кто из них побрезговал бы этой великой птицей даже тогда, когда леса кипели от дичи. Разве не дивились они тогда этому исполину птичьего царства. Во времена, когда для пашни, ненадёжной тогда, отвоевывали они у леса каждую пядь, во времена, когда рождались они в лесу, жили и умирали. Только в таком лесу, в таком чистом пространстве могли жить те исполины. Птицы, и под стать им – люди. Оно, это пространство, возвышает эту охоту. Во мне оно, как мера чистоты, почти стерильности. Лес. Русский лес!!

Я в лесу один. Моя дружина спит крепким, непробудным сном в деревне, в десяти километрах от моего бивака. Спят крепко. Приехали вчера в обед. Встретились со Славкой. Год не виделись с нашим северным проводником, товарищем по охоте, для детей наставником. Как ему было весело с ними! Всё, что знал, показал. Всю северную охоту поведал. Я ему был уже не так интересен. А вот посвятить отроков он вызвался с рвением. Славка шил им дыры на сапогах, показывал, как готовит на костре вальдшнепа, суп из рябчика, как делать манок на него. И сам был рад без памяти, ушедши на неделю,от хозяйства. Он ушёл в свою юность, почти в послевоенные годы, когда, живя в Лёготе, на хуторе, кормил семью, еще мальчишкой охотясь на лосей, а если хватало пороху и дроби, то хаживал по тетеревам и рябцам, коих было в то время пропасть. Спал под небом, уходя из дома километров за тридцать. И до сей поры горелости на его куртки обозначают только одно – самые холодные ночи, проведенные им вне дома, когда он спросонок потихоньку, но настойчиво подгребал скрюченное жилистое своё тело к утренним углям.
Ну и как было моим ребятам нанести ему рану и не выпить изрядно со своим наставником. Обиду учителю моя свита не нанесла. Всё было вчера на столе, всё, что аккуратно заворачивалось в степи, было выложено без утаю. Но и надсадились хлопцы. Молодые – пройдёт! Славку жалко! Ничего. Старый хрыч отойдёт тоже, не впервой. А ещё говорил- пойдёт со мной. Мечтатель! Но я рад, что урезонил себя. Не тот был день на дворе, чтоб застолье править. Да ещё- голова моя- седая, но так и не принёс я на бивак ни одного глухаря с весеннего токовища! От этой мысли стакан мой на столе так и остался кверху дном. И в самый разгар свадьбы я уже шёл по знакомой дорожке, в день приезда, и кричать мне хотелось от радости. Такая Пасха вокруг меня была! Шагал не налегке, загружен под завяз, взяв всё своё и не своё. Хлопцы всё равно будут. Уже в обед засуетятся завтра- погоду-то увидят. Лагерь разбит в нашем месте, они его и ночью найдут, хотя место скрытое. Через три часа я был в лагере, натаскал веток, наладил покосившийся стол кинул спальник на лапник .Вечером постоял без ружья на тяге. Тяга была отменная- тридцать шесть вальдшнепов были в небе. Роскошь! Но это потом, потом… Спать!
Вспомнив, что меня ждёт, я легко откинул полог палатки. Погода замерла, ничего не поменялось. До глухариного тока хода – два часа. В четыре я должен быть на месте. Я иду по залитой лунным светом поляне, ноги сами нащупывают тропиночку. Она спокон века набита, притоптана зверем, рыбачкáми, ягодниками. Звук от тропиночки лёгкий, пробковый, торфяной. Как нога ушла в сторону- начинает звучать трава. Сразу слышишь потрескивание веточек. Ты опять нащупываешь ногой нужный звук. Сунешься туда, сюда. Опять нашёл. Славка показал лет десять назад. Да идёшь быстро. Освоил науку эту, только вначале кажется невозможной. Зашёл в ручей. Знаю, что через пятнадцать минут будет легче. Пошло движение воздуха и запах гоноболи. Здравствуй, Батюшка-Мох! Сердце радостно забилось! Простор мха, движение воздуха, напоенного весной, ноги, мягко утопающие в вате сфагнума между клюквенных кочек. Кто не знает, что такое моховое болото, жаль мне того! Мало я ему объясню на словах. Я всовываю ногу в мох. Делаю лунку, из неё набираю пригоршню воды. Пью. Я на Псковщине! Вот только теперь я на Псковщине, ставшей мне второй родиной. Ещё в девятнадцать лет стала она важным и знаковым местом моим , на всю жизнь. Сёла, люди, пейзажи, обычаи, рассказы – как это всё не похоже на лесостепь! В каком же это было контрасте! Люди, как гномы, лесные духи. Действительно открытые- то, что есть на душе, то и на лице. Если вспылят,редко и по делу- то тут же пожалеют, тут же забудут и не вспомнят. Сколько прошло событий, людей- пасечников, пастухов, механизаторов, священнослужителей, их жёнок, перебирающих клюкву, бруснику, грибы, встречающих и провожающих своих городских детей волнительно и самозабвенно.
Я уже иду спокойно, никуда не спеша, по пухлому мху, между молодых сосёнок. Я успеваю. Я знаю, где токовище. Это ток деда Мишки. Пасечника, кабанятника Виноградова. Жена нас до сих пор встречает. Деда уже нет.По рассказам Славки именно дед Мишка, дородный человек с большим простодушным лицом, сутулый, с большими руками, показал ему эту охоту, ему, ещё школьнику в классе восьмом. А уж от Славки спустя много лет этот ток достался мне и моему старшему сыну. По рассказам деда Мишки, а потом и Славки (они не могут ошибиться) мне нужно дойти до озера по тропе, взять по-над ним двести шагов, уже там отойти от озера метров на сто, и там, не шелохнувшись, встать. Это и будет ток.
Я иду беззвучно по подушке мха. Ни одна птица тут не подаст голос Дрозда и мелочи тут нет. Даже вальдшнепа на мху не услыхать. . Кряква дала качку. Озеро уже близко. Пошли сосны перекрученные метра по три. Это уже ток, его края. Небо светлым звёздным куполом, как какой-то линзой накрыло меня. Я вдыхаю мох. Я нахожусь в самой стерильной обстановке, в коей я когда-либо был- сосна, гоноболь, неимоверная чистота воздуха. Здравствуй, Псковщина! Поклон тебе! Поклон! Я знаю, что такое есть на белом свете. Поклон тебе.
Мох плавно переходит в озеро. Я отхожу от края подальше. Вспугиваю крякву. Она суетно разразившись неудовольствием, садится тут же, чуть дальше от берега. «У кого-кого, а у тебя свадьбы давно идут, - подумалось. – селезня ещё по льду тебя топтали. Ну, абы на здоровье!».
Считаю шаги. Сто пятьдесят, сто шестьдесят… Еще сорок и резко поворачиваю в скрученные сосны. Всё. Это ток. Я замер. Ночь. Никакого намёка на утро. Ночь- чистое дело. Я рад, что застану всё с самого начала. Рад, что не был на подслухе. Так больше тайны. Спят ли глухари Подумалось: вряд ли, или так, вполглаза- ни то время!!.Всё вопрошает Успею ли? Достоин ли? Во всём волнение. Вряд ли спят. И была такая уверенность, что сегодня, лопни мои глазоньки, будет ток! Не может его не быть! А если не будет, так уж и совесть моя будет чиста. Какого ж рожна тогда надо?! Итак на край света зашёл. Тишина. Веточка не шелохнётся. Нет-нет, ток будет! От такого утра, в таком месте не дождаться тока было нельзя. До рассвета минут тридцать. Небо как в августе в степи, только запах севера. Гоноболь, сосна.!

И запел глухарь! Заточил без первого колена. Запел, не щёлкая Сразу второе колено, речитативом, одно в другое. Потекло одно за одним, да так рьяно, безостановочно, , перетекая, усиливаясь. Сразу я услышал, с первой секунды, а ведь переживал- не забыл ли за год? Какое там! Это на всю жизнь, только раз послушать! Да и как было не услышать- на всём этом громадном пространстве мха был только один звук- звук песни этого глухаря. Милый ты мой Глухарина, что ж ты делаешь?! Ещё же ночь, полная ночь, это же не по правилам. Ну, помогай Господи! А может подождать? нет, пойду поближе, а там уже подожду света . Пел он безостановочно.
Шёл тихонечко, зная- время у меня есть. Это не на берегу. Тут я за соснами и по видному подберусь.И мелкой поющей сволочи нет. Мох мягкий. Ступаю- себя не слышу. А глухарь разъярившись льёт и льёт Вот она охота!! Песня стала тише и как-то дальше. «Был ближе,- подумал я.- Перелетел? Чуть сместился?». Песня слышалась явно, но как будто за каким-то препятствием. Я ещё сделал несколько шагов. Глухарь замолк. И вдруг у меня прямо над головой раздался глухариный цок, так называемый щелчок. Цок-Цок… И покатила опять песня. Он был в четырёх метрах от меня!!. И уже потом я понял, что ослабла песня, когда глухарь отвернулся от меня, прикрыв звуки от меня своим хвостом. Была еще ночь. Я держал ружьё перед собой, расставив ноги, согнувшись. А потом под поток точения стал на колени- так было легче не шевелиться.И не двигаясь, дышал вниз. Одним глазом посматривая туда, откуда раздавалась оглушительная песня. Вид был наиглупейший .Я раскрыл рот и дышал с открытым настежь ртом, когда глухарь замолкал, чтобы ничто не цепляло воздух в гортани и не выдать себя ни звуком. Его хвост, когда он тревожно начал цокать, то закрывал звёзду то вновь её открывал, и я знал, где он на сосне. При каждом цоке, звезда то появлялась, то исчезала, прикрытая его хвостом. Именно хвостом, потому что я слышал, что песня звучит как бы с другой стороны. Я знал, куда повёрнута голова глухаря. Знал, куда глухарь сорвётся, услышав меня. Свой выдох я уже сам слышал Пересохшее горло цепляло воздух. И помимо сердца я слышал так же и свои меха. Глухарь перестал петь. Только гневно щёлкал. Щелчок был настолько близко- я слышал каждый нюанс этого звука. Он был глубоким, с каким-то первозданным треском. Так звонко треснет ветка в костре. Звёзды остались только вверху.Небосвод чуть посветлел К выстрелу я был готов. Уже видел сереющий силуэт, той сосновой лапы Сам глухарь сидел в купе веток, и я ещё не мог его прочитать там. И опять-таки- четыре метра! Что от него останется, если я сподоблюсь попасть.
И он слетел. И я увидел- как в воде, мутный силуэт его в небе. Ударил тройкой. И явный шелест падения на мох И опять тишина. Я еле распрямился. Рассвет пошёл сразу. Иней лёг утром на мох- лёгким тальком, чуть-чуть. И я увидел след, как кто-то отогрел полоску. Иду быстро, боюсь, что не успею- отойдёт иней, всё будет ровно по цвету. Прошёл по следу метров сто. И на открытой поляне, окружённой мелкой сосной, ещё при невнятном, скучном сером свете увидел его. Он лежал, распластавшись на всю эту поляну. Как архиоптерикс такой древностью повеяло-дух захватило ! Как я был рад, что глухарь не пропал даром, что я его нашёл. Не лёг пятном на день. !Да какой там день! На всю охоту. Чтобы я сказал Славке? Он бекаса до пёрышка ощипывает, никогда не забудет, какой бы усталый не был. Всё что стреляно, должно быть в дело произведено. А иначе- грех .Игрянул виноградовский ток! Песня не лилась только со стороны озера. И различил я пять поющих глухарей.Двух из них я перевидел –не спугнув, ползая под сосёнками высовывался ошалело улыбаясь сквозь иголки смотря на трепещущего горлом петуха, чёрного как смоль, на фоне уже бархатной, весенней зелени. Вокруг меня носились капалухи, я по звуку провожал их глазами, был уверен, что какая то из них , вконце концов, собьёт меня с ног Увенчалось то утро посадкой запоздавшего на ток глухаря. Я увидел его на подлёте он шёл мне в лоб и надо так- впяти метрах начал с грохотом мастится на вершинку 2 х метровой сосны садясь на глазах ,меня , открыто стоявшего. Он сгибая шею, сползая бил крылами ища баланс .Зелёный отлив зоба, красные брови,клюв всё это бушевало предо мной. У же опустошённо я провожал его набирающего высоту- самолёт чистое дело – самолёт! Это случилось при моём английском уходе с тока.Тихо не получилось- на краю тока ещё 2-а, скорее молодых глухаря ,заставили меня вдавить голову в плечи. Отошедши от этой ярмарки метров на 500 я сел -рассупонился И не сразу пришёл в ум почёсывая свою седую голову и подумалось да чёрт с ней с этой се ди ной - я несу глухаря с весеннего тока!!
Пошло утро. Пошёл цвет- нежный, розовый. Небо стало голубым с розовой юной полосочкой. А потом этот нежный розовый цвет покрыл верхушки деревьев, каждую иголочку, каждую веточку мха. Я гладил глухаря а солнечный свет явил его во всей красе -глаз не оторвёшь .

Коломыченко Михаил 2011

ПЕРЕПЕЛА ПРИЛЁТ.
Ни на окраине, ни где-то рядом,
а в самом месиве машин
и мокрого асфальта старых переулков
живёт и теплится собак старинная порода,
что застывать горазда
в безбрежных, солнцем залитых лугах,
причуяв перепёлку.

Не услыхать охотнику-степнячку, даже на самых разыгравшихся тягах пролётного вальдшнепа, со стороны ещё голых полей, дорогого сердцу клича перепела. Не время тому показывать свою удаль, любовь к жизни. Даже если прилетел какой (я поднимал их и в начале апреля) – отсиживается сирота по чуть зеленеющим балочкам, между голых кустов шиповника, в полёгшей траве канувшего в Лету года.
Странно увидеть его в этом негожем для него месте. Вылетев из-под ног, дунет он в горизонт. Не привязан он своей привычкой к этому случайному месту. И не услышит охотник его переливчика. Уйдёт угрюмо, молчака. И не увидит его присадки с расставленными крыльями. У такого одна думка – долететь до своих краёв, много севернее наших.
Но чуть начнёт прогреваться земелька. Чуть потянется озимь к солнышку, а вечерняя люцерна начнёт «мыть сапог», тут-то слушай, охотник! Коростель, испокон веку вечный спутник нашего героя, ещё поприглядывается, посидит с недельку на югах. А тебя, милая сердцу птица, лесостепь моя уже готова принять. И ждёт она гостя дорогого - не нарядно ей и скучно с одной песней жаворонка- тот уже месяц льёт на неё свою хвалу.
Вот-вот сыпанёшь ты по всем выбранным тобой околоточкам. И кто, как не легашатник, будет петь тебе славу! Кто как ни он вспоминал тебя по морозцам, поглаживая своих, не видавших ни солнцем залитых лугов, и ни слухом, ни духом не знающих, для чего они упали на этот белый свет, своих Квинь, Ксол, Дюков, Дэнов. Это потом будет дупель, бекас, куропатка. Но, будьте уверены, перепел выкажет, на что гожи ваши собаки. Он будет их школой! Он будет их штудией!
И придёт его много враз! В один день! Как только сможет он закрыть себя молодым побегом, чуть спрятать от глаз желающих поживиться им. И заварится на тех полях каша таких перепелиных и людских страстей – любо будет и дорого! Всё будет там – и ревность, и восторг, и радость, и печаль! (Вильяма нашего Шекспира тогда бы надо). И не упоминайте вы мне про японского подсадного, Боже вас упаси брать это аморфное создание в эту жизнь. Не мешайте грешное и праведное, Божий дар и яичницу. Берегите душу! Только дикарь-перепел, раз и навсегда, сделает вашу собаку охотником. За две золотые недели мая - раз и навсегда - преподнесёт ей всю науку.
Сначала торкнутый вашим саврасом, он покажет себя, даст ему послушать музыку своего полёта, предупредив своим причитанием, молебенкой, мол, смотри, это – я, тот, ради коего тебе всю жизнь ноги бить. И уже этот стуренный перепелóк остановит, ошеломит, охватит её своим духом, зажжёт глаз, очарует. И начнёт ваша собака приходить в ум. В первый этот взлёт безмятежное отрочество канет. Тот, с кем вы вошли на это поле, навсегда уйдёт. И выйдете вы с товарищем, познавшим тайну ремесла - со взрослой охотничьей собакой, знающей, для чего она живёт. Она будет тревожно оглядываться назад, она будет рвать повод, пытаясь еще раз увидеть то место, где она стала мастером. Но это будет, мой Охотник, чуть позже. А до этого будут происходить метаморфозы, превращения. Они-то – самое волнительное, что есть в натаске. Всё тут будет. И первое непонимание, что от неё хотят, даже если перепел «лупит» в пяти шагах от её носа. И будет казаться, что такого бездаря не пускал ещё Господь в свет, и это только вам так подвезло – один такой достался на все века (и именно вам!). И будете вы сидеть уже ближе к ночи, не сделав ни одной работы, и не увидев ни одной стойки вашего вертопраха, оболтуса и инфанта среди изумительно и томно вакующих двух петухов, среди этого поднебесного вечернего роскошества. И будет казаться, что уже сам чувствуешь эту куриную сладострасть. И будет злость, и будут нервы. Но в памяти всплывёт родословная этого восьмимесячного тупицы. И скажете: «Нет! Быть того не может!». И всплывут вереницы старых добрых пойнтеров, их работы, лица людей, не державших дряни. «Нет! Вот сейчас! Вот-вот чары рухнут – спадёт пелена шалопайства!» И там, на краю поля, куда переместился стуренный, но уже отмеченный приостановкой, тяжёленький, мощный и самый голосистый петушок перепела, родится собака. И будет первая осмысленная полноценная стойка. И так и будет, мой Читатель, так и будет!

В том дальнем уголочке поля собака замрёт и начнёт пить перепелиный дух. И профиль головы, морды, жадно хватающей порциями этот настой, будет для вас лучшим зрелищем. И вы жадно захотите увидеть всё сызнова. И пришёл мне на ум дед Андрей, тамбовский дедок, натасчик. Не дождался Андрей Петрович этой весны. Год назад ещё ходил, уже не по полю, а рядом, уже по просёлочку, со стороны наблюдая за буйством наших страстей молодых, где много он потешного и трагического отмечал на том нашем поле. И лучился взгляд его, видя, как работает его Ксола, и повторял дед раз за разом: «Мишкя! Как она его цепляет!». Дед Андрей, ни одну сотню собак натаскавший, товарищ наш старший. Всё видел дед на том нашем знаменитом поле. В один и тот же миг всего там можно было поглядеть – и бегущую кустодиевскую барышню, фламандскую рыжеволосую рубенсовскую Марину, разбрасывающую ноги, поколыхивая всеми своими телесами - плавно, мерно и волнующе,- прущую на руках свою престарелую суку Грету к двум уже секундирующим на горизонте собакам, и лысого, как бубен, художника Серебрякова, горестно смотрящего на обожжённую кордой руку, и рассудительного ветеринара Панина с сельхозакадемии, мягко кого-то вразумляющего. Всего там было на том нашем поле. Вот только уходил от нас дед Андрей… И уже потом Акулинин Саша – любимый ученик деда, поведал мне, что уже лёжа, не вставая, заплакал дед и сказал Сашке: «Эх, кабы, Саша, ещё весны дождаться, да двух собачонок натаскать, тогда и помирать можно!». Не хватило деду одной весны. До смерти живой был, в думках своих до конца был с нами, с молодыми. Всё б ходил бы он под небом, всё б трепали его бороду ветра и мочил бы её дождик, а дед бы всё смотрел и смотрел, и никак не мог напитаться этой чудесной жизнью, благословенно сдобренной этой перепелиной рапсодией.

Коломыченко м.а. июнь 2011.

ПЕТРОВ ДЕНЬ

Макушка лета. Зной. Я сижу в прохладе самого лучшего места на Земле - в кабинете моего деда. В нашем флигеле. Сижу на старом кожаном диване. Рука лежит на холодном его волане. Смотрю в окно и через прилегающую к нему вольеру, в саду, среди пятен солнца, вижу деда, собирающего яблоки на первое вино этого года. Запах табака самосада, зерновых смесей - овса, рапса, пшеницы, репейника, щебет щеглов, коноплянок в мгновение сбрасывают всю мою память о вздыбленном городе. Савинская слобода - окраина Белгорода, семейная наша обитель.
Дед даже яблоки собирает со вкусом - не каждое, всматривается - и тут ему интересно. И тут у деда творчество. Может сорвать с ветки или, нагнувшись, блуждая рукой, выбирает из россыпи на земле. Специально мешает несколько сортов- для аромату, для яблочного духа. Дед, как журавль, длинный, в высоко подтянутых штанах, похож на актёра Черкасова, с его сутулостью, с поднятой рамой широких плеч.

В кабинете у деда прибрано. На столе не остывшая трубка. Пахнет воробьиной полынкой. Запах моего детства! Моя малая родина!
В соседней светёлке, в клетке самые дорогие деду птицы- жаворонки, соловьи, славки, крапивники, корольки, реполовы. За окном в вольере птицы разные - зяблики, снегири, дрозды. И стоит мне открыть окно, убрать тюль, и многие из них прут в комнату в поисках вожделенного мучного червя. Под кроватью у деда в прихожей стоит сундук с этим замечательным продуктом Он колдует над ним по своему графику. Стоит перезвон. Я слышу зяблика, снегиря. И картины весны или занесенные снегом промозглые пейзажи возвращаются ко мне во всех подробностях.. Песня птицы . Она может возвратить день, вырвать его из небытия. Я и дед знаем об этом.
Входя, он плотно закрывает за собой дверь. Принявшись за ароматный янтарь прошлого года, мы не удержимся – впустим и начнём кормить птиц. Они сразу заполнят нашу комнату. И то что многим будет недоступно всю жизнь, для нас будет необходимостью, нормой- видеть дроздов, поползней во всей их красе на расстоянии полуметра. И каждая птица выкажет всё своё превосходство. Это не может надоесть. И мы - созерцаем, сравниваем- угадывая повадки уже старых птиц и ещё не ушедшую суетность пойманных дедом в этом году И всё разно и всё не похоже .сколько б мне лет не было В завершение, когда вольерная братия будет выдворена восвояси, дед откроет клетку Степана-, соловья. И тот- тут же, окажется среди наших бокалов. Только не воровато беря корм из наших рук, а степенно, без всякой боязни будет участником нашего пира. Насытившись, муравьиным свежим яйцом, он будет просто сидеть с нами. И это облагородит нашу с дедом компанию, предаст ей вселенский смысл. Соловья Степана поймал я лет шесть назад. Поймал мною же сделанным лучком. В те давние 60 е- на него ушёл один метр проволоки, две пружинки от деревянных прищепок и бабкина авоська.- Знаковая советская архаика. И вот спустя годы, этим же лучком, вспомнив всю былую науку, доказав что опыт не пропиваем - я за 2 часа я поймал шесть соловьёв. Выпустив всех, самого могучего я принёс деду. Степан был размером уж точно с белобровика. Было явно сразу, что это был самец. Но птица так и не запела. И всё же она стала любимой птицей деда. Это была умная спокойная особь. Этакий индивидуум. Уже через две недели он не метался по клетке, даже когда приподнимали марлю. И купил он нас с дедом сразу тем, что мог как будто наслаждаться нашим разговором, сидя между приборов на нашем застолье. Вот так мы и сидели- в прохладном ароматном дедовом флигеле- дед, соловей Степан и я.

С деда много не вытащишь, Ещё зимой, от бабки, по телефону, я узнал, что в январе она еле отогрела ему большой палец на ноге, но ноготь всё равно слез. Дед и не заметил, охотясь на чечёток, что отморозил его. Долгие годы эта птица минула наши места, а в эту зиму насыпало её на берёзы везде и помногу. «Обазартился старый, как мальчишка! Удивляюсь я тебе, Костя - 84 годов тебе, а ума не набираешься»,- ворчала бабка Фёкла. Да! Дед выказал уважение этой нежной, серенькой птичке с пурпурной коронкой на лобике. Она была первой из его пойманных птиц, в его, ещё довоенном детстве. Только к сумеркам опустилась стайка к манной самочке чижа и старый накрыл восемь птиц Я знаю, как дед был счастлив.
.
Всякому разговор наш показался бы скучным. Со стороны в нём не было никакой живости: Я узнаю, где дед ловил.какую брал снасть. Он называет место, виды птиц. Я много раз бывал там, и ещё в детстве в тех околоточках - стучало сердечко, под драповым моим пальто с хлястиком на спине, а руки сжимали верёвку тайника и молил я господа чтоб реполовы сели под него и если так случалось нёс я моему, деду, эти живые сокровища , нёс воодушевлённо и гордо все клокотало внутри и казалось птиц таких у нас никогда не было. И что важно деду моему также думалось что никогда у нас не было таких крупных и ярких коноплянок – он и называл их –северные. Под расспросы развешивал над печкой мои валенки, носки, делал чай с лимоном и, как охотника, уважал меня, и я знал это. Вкуснее тех чаёв не часто пивал я после! И уже засыпая, я снова и снова видел, как перекатываясь волнами, шла та стая по дурнишнику, как мимолётом, нежданно сыпанул край её на мой точок и, как, падая навзничь, натягивая верёвку, всеми своими жилочками, видел я подпрыгивающих под сетью птиц. Великая всепоглощающая потеха. Как полна и многолика становилась с ней жизнь

Дед знает причину моего появления в его доме - Барклай, весы, коробки с дробью уже вынесены на середину стола. Через неделю - Петров день. Он также знает, что «камни с неба», а мы ровно через неделю будем ещё по ночи спускаться к реке .Порядок вещей незыблем –я мой дед и два наших пойнтера .в субботу в4 утра будем спускаться по огороду нашей соседки бабки Одарки. Её Валет будет провожать нашу команду до реки, идя рядом с двумя элегантными собратьями. Он даже изменит при этом свою походку с семенящей на этакую рысь, сделает умное выражение морды и будет вообще стараться соответствовать – мол, мы, деревенские, тоже понимаем… Он сядет на берегу и будет слушать скрип уключин. Наш старый Валет, наш талисман. Для него скорее осталось тайной, для чего эта команда как по писаному, когда воздух в степи становится пропитан убранным жнивьём, цветущим подсолнечником, когда зазвенят цикады, ни свет-ни заря переправляется на тот берег..Наверно он всё же как то связывал хлопки стого берега с нами ,но шли ли его размышлизмы дальше -одному богу известны.

Лодка помнёт стебли аира и он отдаст свой, аромат. Уже подтягивая лодку, мы вдохнём снова и снова густой запах спелого лета.
И сравняемся мы с дедом годами. Всё останется в прошлом, на том берегу. Туман еще больше усилит оторванность от внешнего мира двух человек и их близость. Уже в обед будет всё обыденнее, но в этот предрассветный час всё торжественно и величественно. Собаки подвязаны. Дюк дерёт голову, всасывая воздух луга. Я его оглаживаю. И ему торжественно. Мы одной крови. Всё, ради чего готовились – просматривались родословные, выбирались щенки, натаскивались в полях собаки, проходились в натаске десятки километров – всё ради этого дня.
. Чтобы несуетно начать , мы пустим собак в болото, сбив оскомку, упыхав все излишки молодого взбрыка. Камыш первое средство для степенства.Взяв несколько крякв, чирков, камышниц, уже вполне гожих, собрав на краях погонышей, коростелей, пообедав в стогу, уйдём в поля. Не поспел бекас и перепел – без жиринки ещё птица. До поры не тронем мы её с дедом, не для этого я поволоку деда от луга. Я такую ему пулю лил эти пол года натаскивая Дюка. С недоверием дед относился ко всему новому не на глазах проверенному- да чтоб до седьмого колена.
Дюк – собака не наша. И я, не сказав деду, взял щенка от югославских собак. Мне позвонили с Москвы и смутили меня возможностью взять щенка от проверенных охотничьих югославских собак, в крови которых были, в основном, итальянские производители. Дед бы категорически воспротивился тратить год жизни на незнакомую кровь, но искус был велик .В Украине о них уже шла молва. И самое главное- их видели в поле, те кому я мог довериться.. И я поехал, и взял за очень приличные деньги, черно-пегого месячного Дюка. И взяв, не раз вспомнил консерватизм деда. Собака очень отличалась от наших благонравных спокойных пойнтеров. Немного окрепнув Дюк поднял наш дом на дыбы. Вечером возвращаясь домой, я снова иснова видел взорванный уют. Дело доходило до того, что мне пришлось брать его на работу. Терпение лопалось.. Дюк абсолютно не хотел оставаться один. Но как известно время всё лечит- пришла весна.Мы стали бывать в полях и я уже не с таким страхом открывал вечером дверь моей квартиры.Всё полегоньку улеглось.
Что за работник этот вертопрах? Челнок мы освоили с ним в апреле, достаточно быстро.Это было вбито в его генетику. Я тут же отметил его ход- плавный, накатистый, размашистый ровный. Его ход был однозначно красив.Этакий -пьвиный накат .Я уже смотрел на эту собаку.другими глазами Это уже был пристальный интерес.Скаждым новым выходом в поля росло впечатление .Ход был- люб мне.
Первый выход по птице в один день - сразу и бесповоротно всё поставил на свои места. Перепела, коростеля насыпало на поля люцерны в самом начале мая.. а дождливые и тёплые дни выгнали её в один мах .Ипошли работы Ия ликовал. !!Я знал- в первую минуту -дед всё поймёт, увидев как плавно и ровно идёт по полю моя собака. С каким верхом она прихватывает Становится не сразу прихватив, обязательно проплыв по люцерне еще шагов двадцать. Потяжка! Великое дело! А посланный на подъём птицы, как правило, ещё растянет ожидание- поднимет перепела опять не сразу ,а уж точно метров за десять. И ни одной пустой стойки, ненужной приостановки! Всё лаконично, чётко.да с бережением !Если прихватил, значит, птица будет. Чутьё! Его величество чутьё пришло к нам! То, о чём вожделенно мечтает ,наш брат охотник- было в руках! Пришёлся иноземец!!! Слова-стиль, манера- обрели смысл, они воочию, с первой секунды его хода в поле были натурально предо мной. Я просто томился ожидая вечера. И нового праздника Ни одной похожей работы. Особенно захватывало, как он разгадывал ребус убегающего перепела. При этом я знал, что если он начал, работа будет завершена и я увижу птицу. Он, как верёвкой, привязывался к убегающей птице, и иногда вёл её метров по сто пятьдесят, приостанавливаясь по временно затаившейся птице.Вёл только верхом никогда не опускаясь до банального распутывания следа. Каждый раз это был маленький детектив. рассказанный ясным понятным языком.Всякого ,даже не сведущеего в этой охоте, языком пластики -этого его шаманства он посвящал, завораживал, не отпуская глаз. Идаже спустя месяц, разнотравье ставшее мне по пояс -не могло утаить от него птицу. Как только я перестовал слышать шелест его хода я знал- он нашёл Да! Чутьё, его величество чутьё , эта капризная и редкая гостья -удосужилось к нам .
.Помню, как сгрёб Дюка в охапку и прочитал ему прямо в ухо «Дюк, Ты – лучшая собака всех времен и народов! Я горжусь тобой и люблю! Теперь мы с моим дедом будем стеречь твою кровь» Будь уверен- он про тебя всё поймёт.

Солнце поднимется над нами, но роса еще долго будет холодить сапог. Мы сядем с дедом на берегу и разные птицы развеселят наши души. Болото будет как на ладони. Белым фосфором будут светиться цапли. Чирковая молодёжь разухабисто начнёт носиться над плёсами. По песчаной дорожке рядом с нами пройдёт красавец-удод и, увидев нас, монотонно растягивая крыло, слетит . Мир, понятный с малолетства, предстанет во всей его лучезарности нам с дедом. Где живёт этот удод – и это нам ведомо- в небольшом карьерчике, возле рощи молодых ольх, ,на краю колонии береговушек. Каждый год он занимает там нору, и каждый год уже в мае парочка удодов ходят там по песчаной дорожке ,возле только что зазеленевшего холодного кадмия бессмертника,гордо и осанисто покачивая головками собирая одним им ведомых насекомых. Молодые аисты,рассядуться возле, глуповато замирая и остоваясь недвижимыми Редкий чёрный аист-монах, нежданно проплывет над нами. И мы восторженно, вылупившись друг на друга, как дети, одновременно с дедом скажем: «Ты видел? Монах!». И засмеёмся – нас не разделили годы, всё лучшее, оно – вот сейчас, и оно с нами! Наше удивление и восторг этим мирозданием, его сложностью, необъяснимостью, и его простотой – живи и радуйся!

К М.А.2011.ИЮЛЬ.

На сегодняшний день это всё, надеюсь что в скорости будет что то новое

Про глухаря - здорово!

Да, и чьи это рисунки, которые вкраплены в каждый рассказ?

Честно говоря говоря по рисункам не знаю, какие его, большинство вкраплённого подписано не им , на связь уже давно не выходит, видимо пока сезон, с охот не вылазит

Извиняюсь, есть ещё один рассказик


Коростель.

На перепелиных охотах, на охотах по бекасу, по серой куропатке, по вальдшнепу в местах луговых, собака вдруг замрёт, ошеломлённо вылупится и начнёт какой то непонятный танец – нервный и горячий. Шея – гусачком, хвост – хлыстом. Бьёт носом, тараща глаза в одну точку. И ты уже и ежа начинаешь поминать не добрым словом. Но собака тронулась, пошла. Не часто она прижимает виновника сразу, обозначив его стойкой. Как правило, вам приходится поощрять собаку к более быстрым действиям. И тот поднимется, часто маша крыльями, опустив ноги, неуклюже разгоняясь. Поднимется достаточно удалившись от собаки, успев оградить себя своим уникально пронырливым ходом, свойственным, впрочем, всем пастушковым. Это – коростель В народе-дергач.
Коростеля всегда несколько уничижали охотники. Это, скорее, бравур еще молодых моих собратьев. Называя коростеля очень обидно «вислозадым», подчеркивая его неуклюжий полет и абсолютную неспортивность стрельбы по нему, они, по сути, любят эту птицу. И всегда непохожая ни на что работа собаки по коростелю вносит новое удивление в прозрачный сентябрьский денёк. Пластика движений этой птицы уникальна, как и всё в этом мире. Коростель – великий ходок по травяным джунглям. Он просто течёт, пригибаясь, обходя, перепрыгивая, при этом, не теряя скорости. Он настолько полагается на свои ноги, что прижатый собакой в невозможную для его движения траву, не улетает, а затаивается,зная о своём медленном и неуклюжем вспорхе.И собака буквально вытаскивает его, живого и перепуганного ,с трудом пробишись к нему носом. И тут можно взять в руки и рассмотреть эту знаменитую птицу. Знаменитую, хотя бы потому, что дергач входит в ранг классических охотничьих птиц России. Знаменитую, хотя бы потому, что песня его, грела охотничью душу Некрасова в его Карабихе, Тургенева – в Спасском-Лутовиново, а Сергея Тимофеевича Аксакова – в далёких оренбургских степях, а потом в его родовом имении, знаменитом Абрамцеве. Грела до самой старости, когда мастер уже оставил ружейную охоту, слушал и лицезрел мир уже за удочкой. И что творил коростелиный бой в душе уже почти слепого мастера одному богу ведомо.
Крупный самец коростеля от кончика клюва до хвоста – не более 25 сантиметров. Окрас самца чуть ярче, с более очерченными переходами, в основном, рыжих и бежевых тонов. Спина у весеннего коростеля цвета красно-ржавого железа. Освещенный вечерним солнцем коростель, выпархивает из травы, как спелая вишня. Подбой более спокойных бежевых тонов.Перо атласное, полированное,– наверняка, еще одна причина его скольжения в траве. Глаз – жёлтый, злой, двухцветный.

Натаскивая молодых собак в мае, дождавшись окончательного прилёта основной массы перепела, я с радостью слышал долгожданный клич коростеля. И если это случалось в каком-нибудь гулком уголочке овражистого места, и коростель оказывался недалеко, звук проходил сквозь меня. Казалось, еще немного, и слушать коростеля будет неполезно для моих ушей. Потому -дергач! Настолько бой коростеля проникновенно заборист! Слушая коростеля, всегда испытываешь чувство исконности звука, языческую музыку, фольклор Земли. Это один из тех звуков, без коего восприятие пейзажа среднерусского поля , болота ,луга- будет неполным. Еще одна Божья дудка! Редко, кто слышал другую песню коростеля. Как-то вечером я наткнулся на точок коростеля. Остановившись в месте, где только что слышал привычную песню дергача, увидел птицу, тотчас скрывшуюся в траве и начавшую издавать нежные, голубиные, урчащие звуки. Это было поле люцерны, и кроме этих птиц рядом других не было. Мне повезло – я стал свидетелем более сокровенной песни нашего героя. Такие вещи охотнику врезаются в память на всю жизнь. Редкий случай.
Прилетает коростель,, вместе с перепелом. И я, невзирая на каноны , всегда пробовал молодых собак по коростелю.Обойти это роскошное действо ,наскучавшись в зиму по этой птице, по натаске -нет никакой возможности. Для этого нужна трава, по которой птице сложно будет от вас удрать, не показав себя при взлёте, и неумолимое слежение за вашим питомцем. Молодой собаке действительно нельзя давать копаться в следах. Но бой коростеля указывает его местонахождение до метра. Я подхожу. И с расстояния, позволяющего не спугнуть птицу, не допустив прекращения песни, смотрю реакцию молодой собаки, держа её на поводке. После трёх-четырёх подходов молодой вертопрах преображался, на морде появлялась тревога, нос, если потяжка ветра была ровной, постепенно начинал указывать направление, а глаза зрили в место, откуда исходил этот резонирущий треск. И на подачу птицы я посылал отрока, когда был уверен, что не подняться на крыло после этого броска, коростель просто не сможет.
Не долго наш герой будет так доступен. Ещё неделя и травы накроют коростелиное семейство быльями борщевика, непролазными кустами череды, да так что только издали можешь слышать ещё бьющего возле своего гнездового участка старого знакомого. И в это время редко, крайне редко можно поднять рыжего красавца. И не каждая собака может найти его в этих дебрях. А если и прихватит, и начнёт выбивать, и ты знаешь по рисунку работы- это он, и уже сам шумом ног, помогаешь выпугнуть и показать его, как поощрительный приз, коростель «отрастёт» от вас и с разворота хлюпнется на другой край болота. Но идти туда уже не хочется… Даже для очень приличной собаки поднять коростеля в такой чупыге – дело тяжкое,не благодарное ,хотя зачастую- определяющее качество вашей собаки. Тут нужна особая одарённость! И всё же -летняя натаска по коростелю ,достаточно тягомотна, неправильна, а значит, не представляет для охотника того особого эстетического интереса, когда чёткость и лаконизм действий - главное. Поэтому, не прощаясь мы говорим коростелю: «Доживём до августа».

Коростель – неженка уходит с лесостепи к началу октября. Попасть на коростелиный пролёт- удача.. От своих охотников узнаю, что почти в городе, на пустырях -насыпало пролётным коростелём . Конец сентября – его время. Кинулся в пойму реки, ну, думаю, тут-то будет – и болота, и огороды, и поля с засорёнными закрайками – всё для него! Ан нет! Так, за весь день поднимешь двух, и то в местах гнездования тебе знакомой пары. И снова весть- возле Долбино в барсучке хлопцы нашли коростеля. Как на вальдшнепа, на эти высыпки надо натечь. Но «ищите – и обрящете»! И на охотах по бекасу или по перепелу, на забытом клинушке ячменя, в уголке поля возле квёлой посадки вдруг увидите вашу собаку,как гончую правящую след – и уж знаете это он – коростель. Большое это удовольствия, когда ваше охотничье чутьё обретает формы тяжело взлетающего, жирного, осеннего дергача. И не всегда вскинешь ружьё , вспомнив его майскую, могучую ,пронизывающую аромат луга,песню. Живи дергач!

Коломыченко м. а. 2011

Утиный манок


Кто не знает протяжный, блеющий с хрипотцой крик зайца, когда к нему, легко раненому, подходит охотник? Разносится он на весь окрест. За 3 километра услышишь при тихой погоде. И был со мной случай, когда я встрепенулся, услышав где-то вдали, этот не с чем несравнимый звук, блеяние-плач русака. Была пороша, и через время я по закрайку поля подошел к той посадке лоха, что густыми своим ветвями лежала аж на самой дороге. По следам было видно все, как по писанному. С двух сторон по следу утопающего по брюхо русака были следы от взмаха хищной птицы, скорей тетеревятника. И заяц, протащив его на себе в поле метров тридцать, крича уже на прощанье, сообразил, что спасение одно – вернуться, нырнуть под эти ветки лоха серебристого и спастись, сбросив с себя ими своего врага. Со своей страшной ношей русак ринулся назад, пока оставались силы. Он просто нырнул в снег, под спасительную поросль. Чупыги веток оторвали хищника, и уже по посадке след зайца пошел ровно, всё увеличивая и увеличивая махи. И легкая розовая кровь уже не кропила свежий след. А птица та, ошеломлённая от страсти, какое-то время ещё сидела на снегу, потом, разгоняясь, подпрыгивая, ушла к себе в небо. Ах, как я был рад за этого зайца, как я восторгался его умом! И еще, и еще подходил к тому месту. Дотрагивался рукой до уютной глубокой лёжки, откуда и был встревожен косой, смотрел место, куда заяц влетел, под рабицу веток, поняв, что в поле жизнь его и полушки не стоит.

Да, этот крик зайца людей сентиментальных скорее повергнет в уныние. И я знаю такого человека, который в один день хотел стать охотником и в этот же день бросил ее на всю жизнь, именно из-за заячьего заунывного протяжного носового блеянья. В тот день его первой охоты тот, его заяц, выскочил из оврага и на наддуве снега замешкался. Николай, так звали того охотника, ударил из старой отцовой фроловки, начав подходить, услышал этот крик. И уже спустя50 лет после этого дня он рассказывал мне все это, и я видел что он переживает тот плач до сей поры.
Но для охотника страстного этот крик, если не прекрасен, то во всяком случае всегда убеждает его, что зверь не уйдет подранком. И охота, значит, сделана чисто и правильно.

В 70-е появилась книга немца Лемке «Охотничьи манки», и для многих это было откровением. Вот так и я спал и видел, что когда-то мне привезут манок под крик зайца. Я пытался имитировать этот звук, поднося кулак к углу рта, раскрывая пальцы, старался изобразить звук, похожий на хриплое блеянье или на плач младенца. И вот эта продолговатая хрипотца никак не выходила у меня. Имитировать звук кряквы, чирка – это могли многие. Но на этот продолжительный долгий звук просто не хватало таланта ни у кого. Но Лемке подбрасывал уголь в огонь, рассказывая, что одним грабовым листом обходится уважающий себя немецкий охотник, подзывая «на реву» самца косули. Я просто перестал терять эту мысль с головы. Лисы было много и часто, просто грезилось крикнуть этим заячьем плачем и повернуть ее к себе. И как у Лемке, прикрывшись деревом или кустом, подпустить к себе рыжую на верный выстрел. «Ах, как это здорово! Как это почетно!» – думал я. Это не сдуру по камышу шугнуть и случаем свернуть лису на болотной прогалине. Но где его взять, этот манок?!! Сделать самому –навряд ли будет точная имитация. Я заходил, покупал манки на уток, у меня их было уже штук пять, они были дешевы и нежны, и я брал их исключительно про запас или в подарок деревенскому собрату.

Многие охотники 70-х знают этот манок как облупленный, эти пластмассовые два полукруга, стянутых колечком, внутри -медная пластина. Хрупкая вещь – не чета тем основательным деревянным, что есть сейчас. Они были все одинаковы по звуку, и все же охотники покупая со значительным видом их пробовали. Натужно дули , пучили глаз. В крупной мозолистой руке этот манок выглядел достаточно инородно. Мария Федоровна с явной укоризной смотрела на происходящее, в какой уж раз,в ее магазине и произносила свою расхожую фразу: «Уточки-зайчики, пустые сарайчики»,– или, того хуже,– «смотри, не пукни». Охотник тушевался и брал синий или зеленый, если тех уже не оставалось, то розовый манок, имевший вообще вид какой-то детской игрушки-свистульки, какие наполнялись водой для переливного свиста.

Но манок работал, и звук был звонкий ,густой, дребезжащий – не простой звук. И кто умело пользовался, зажимая манок в кулак, меняя тембр, чтоб делать более сложную от того песню кряквы или чирка, часто вызволял из стен камыша любопытствующую утиную братию или заставлял ее развернуться в небе и чуть приблизиться к охотнику, а то и вовсе зависнуть над ним и после выстрела, к радости музыканта, глухо удариться о болотные кочку или всплеснуть лужу, окружавшую её. И это был трофей дорогой, и всегда шёл отдельным рангом, потому как запечатывался на всю жизнь в память, а она нет-нет, да и выдавала его вместе с душевной улыбкой хозяину того дня.

Но лиса – вожделенная, дорогая лиса 70-х. Как научиться брать ее, подражая крику зайца? Именно зайца, потому что разносится он далеко, и лиса может и поэтому- тоже поверить. И можно подготовиться, лиса редко бывает рядом. И увидишь её скорее ближе, к горизонту, и потому что на белом снежку.
Как-то раз я, случаем, сжал зубами этот всенародный лёгонький утиный манок. И, о Боже! Ты даешь мечту со всем набором для ее исполнения! Мечты материальны и сбываются. Звук раненого зайца на секунду явился мне. Как залихватский свист – ему обучаются сразу или никогда. Я вскочил, начал пробовать. Зажимал сильнее, еле-еле, начал прикрывать кулаками, постепенно палец за пальцем освобождал звук, для уха было точно! Я не мог ошибиться. В конце концов я играл на гитаре, думал: «Я даже пою, черт меня возьми, ну какой-то слух есть?». Да-да, не должен ошибаться! Точно – заяц! Жать зубами приходилось очень сильно, особенно в начале, когда блеянье должно быть высоким. Это потом надо было чуть разжать зубы, и звук одинаковый, протяжный уже не был такой трудный. Я начал импровизировать, учащая крики. Как будто зайца кто-то терзает или он меняет свое местоположение. Для этого начинал нагибаться, чтоб звук уходил в землю и, снова разгибаясь, давал звук на округу. Славно! Славно! Но ведь точно!

Показал Толику. И так, чтобы тот просиял очами, не увидел – он или не понял, подумал я, или забыл, как кричит заяц. Но с того дня манок перекочевал и в мои зимние одежды.

И вот как-то в феврале мы шли в сумерках по моей лесостепи. Небо было темно-синим, а земля светло-голубая, аж с пышной зелёной бирюзой, и видимость была- необыкновенная, воздух чист и прозрачен, и тихо-тихо было в моей лесостепи. Только слышали мы, как дышим. Разговаривая, я поглядывал по сторонам. В далекой вьющейся, то исчезающей, то появляющейся вновь точке была угадана лиса, до нее было 2 км. Была она на противном склоне лога, с широкими крыльями, к коему мы и подходили. И с нашей, и с противоположной стороны лог опоясывала посадка. Лиса была за посадкой противоположной стороны. Она была настолько мала, что мы напрягали свое молодое зрение, чтобы увидеть ее ход. И видели её, нет-нет, мерцающей на далеком поле. «Толя, я побежал». Толик не верил в успех, но отказаться от зрелища, которое могло развернуться у него на глазах – фотографу –никогда.! И мы расстались. Он начал тоже поспешать, чтоб видеть ближе противоположный склон. На ногах валенки, одет я был тепло - шли посидеть на скирде, шли на засидки. Бегу, лису уже не вижу и не пытаюсь, она мне ни к чему – я наметил место, где её ждать. Скатываюсь, падая, сползая по своему склону. И тут меня пробило: манить надо на дне, чтоб лиса не успела сойти со слуха. Я почувствовал, что я не успеваю и, отдышавшись, я начал манить на самом дне оврага, делая уже привычные движения, прикусив мундштук, зажав пальцами, разжимая их, разгибаясь и снова наклоняясь, и снова выпрямляясь. Картина не для охотников – была тревожная. Снова побежал. Теперь уже вверх по склону, а на нем посадка. А за посадкой поле, и только там – зверь. На середине подъёма- сказал себе: «Помани еще раз и хватит», на случай, если лиса не услышала или не определила, откуда доносится звук. Поманил чуть и пошел, скрываясь за мелиоративную дамбочку. Чтобы овраг не расширялся, и его не размывало – делали такие насыпи по 2-2,5 метра. Дошел до бруствера, в стволе – 4 ноля и 3. Так решил: близко не подойдет. Высовываю голову, сняв кроличью шапку. Передо мной посадка лоха с проемами, и за ней – поле. Нет лисы, ушла. Неужели не обратила внимание? Или, хуже того – покосившись в мою сторону, ухмыльнулась, может даже. Эдак, с ехидцей. И вдруг вижу: вон идет за посадкой. В поле! Над бруствером один мой лоб и глаза. Идет и как-то нехотя – не прямиком. Останавливается, что-то раскапывает – так, как будто по своим делам, мол, я тут не при чем. Но ведь уходила-то в другой околоток, а идет ко мне. Манить и не собираюсь. Боже упаси! Такта хватает, чтоб понять: на 100-метрах- её черта-не обмануть

А она, как издевается. Ушла, вновь остановилась, и так, как нехотя, заходит все-таки четко на меня. И приближается! Заходит в посадку! После неё поляна, насыпь и за ней – я.

Сердечко трепыхается. Как быть? В посадке не увижу. Посадка обтекает края насыпи почти касаясь их.. Но на бруствер она может выйти в любом месте, если выйдет во фронт – точно увидит мою голову. Дамба голая. Да нет скорее в стороне выйдет!на краю где насыпь ближе к посадке.!! И, убедившись, что лиса зашла в деревья, сполз на метр вниз. И тут уж ничто мне не оставалось, как начать отчаянно -туда сюда блуждать по кромке насыпи глазами. Видел я только эту белую кромку и небо уже с редкой звездой. Жар. Сердце бьется. Не знаю, сколько времени прошло. Но то, что произошло дальше – чистая правда. Лиса показалась почти надо мной в 3 метрах . Она вытянула шею и, перестраховываясь, хотела убедиться в полной безопасности пространства за этой преградой. Я вскинул ружье и ударил. И абрис уже задней ляжки и хвоста остался у меня в памяти. Лиса, увидев движение, развернулась на 180 градусов. И там, где была её голова, в мгновенье ока оказался круп с прямым, как сабля, хвостом. Я ринулся на затекших ногах, да еще в валенках на дамбу. Упал, скатился еще ниже, опять на четвереньках взобрался и увидел её – лису, лежавшую недвижимо на поляне перед посадкой. Это был крупный старый лис, я еле поднял его за задние ноги. Весь заряд тройки оказался у неё в задних мясах. Подвалил Толик, и мы восторженно встретились возле той лисы- как год не виделись. Я рассказывал всё вновь и вновь – уже по следам показывая другу, как лис испытывал меня на профпригодность. От нее шел матерый, чесночный дух. Было время гона. Толик фотографировал меня на том бруствере. Чесал голову и каялся, что не верил в этот манок. Его новенький широкоплёночны«Киев» делал свои первые тогда снимки.Не снимают уже пленкой, и нет в магазинах тех милых кустарных маночков, и нет моего друга на этом белом свете. Но тот день врезался в память и не ушёл он на заклание годам. Живёт во мне – со всем тем дорогим моим временем.

Алексей, наше почтение Михаилу!
Казалось бы ничего особенного, а читаешь и сам где-то там в полях.